– А если я переоденусь и начну рубить дрова, это считается театром?
– Рубить дрова? Театр должен быть увлекательным. Он должен согревать сердце.
– Я когда дрова рублю, весь согреваюсь. А уж до чего увлекательно смотреть, как дрова разгораются…
– Ну что ж, пойду домой несолоно хлебавши. Видно, моя судьба – театр одного актёра, – у Октавы дрожал голос. – Ты ничем не лучше Пронырсена. А я так мечтала о настоящем спектакле с королями и принцессой… Прощай.
– Зачем сразу так, – сказал Простодурсен. – Я согласен на немножко театра. Когда нарублю немножко дров.
– Хорошо, руби свои дрова, дровяная твоя душонка. А я пойду к себе и ещё немножко поскучаю.
– Попозже встретимся в пекарне, – кивнул Простодурсен.
– Ёлки-палки-сухостой, – сказал Утёнок. – Раз так, пойду посплю пока.
И они разошлись – кто спать, кто скучать, а Простодурсен пошёл искать свой старый топор и старую пилу. Рубить он решил рядом с Пронырсеном: там он приметил несколько сухих старых сосен. Уже неживых, но напоённых жарким летом былых времён.
Простодурсен отыскал пилу и топор под печкой (он всегда находил их там, потому что всегда клал их туда) и шагнул за порог под дождь.
Прежде чем войти в лес, он остановился под ёлкой и посмотрел на речку внизу. Старую добрую речку. Она текла себе и текла без всяких непонятных слов. Простодурсен решил найти в лесу камешки-бульки и до театра сходить на берег побулькать их в речку.
Простодурсен обожал вот так стоять и мечтать. Вместе с рекой перед ним проплывали прекрасные воспоминания. Как счастлив он был, стоя на берегу в погожий день. Как прекрасно булькал камни в речку на пару с приятным гостем.
Может, зима ещё окажется приятным временем. Если только он успеет заготовить дров, чтобы им с Утёнком не мёрзнуть.
Простодурсен вступил под полог старого леса. Деревья здесь были большие, полные тепла и густого смолистого аромата. Здесь хозяйничал Пронырсен.
– Приветик, – сказал он. – Уже замёрзли?
– Хочу одну из этих сосен попилить, – объяснил Простодурсен.
– Тю, – ответил Пронырсен, – хватился. На них я давно глаз положил.
– У тебя уже столько дров. Тебе ещё надо?
– Зима длинная, Простодурень ты наш. Придётся тебе приискать себе дерево в другом месте.
– Понимаешь, – объяснил Простодурсен, – лучше этих сосен и нет ничего: они уже засохшие, и дрова не надо будет сушить.
– В горах таких полно, – ответил Пронырсен.
– Это очень далеко…
– У тебя под рукой твои старые яблони. Тоже отлично горят.
– Я не могу срубить свои яблони.
– Руби что хочешь, только мои деревья не трогай. Посторонись-ка, я вот это огромное сейчас завалю.
Простодурсен смотрел, как летят щепки из-под топора Пронырсена, и чуть не плакал. Он приметил эти деревья ещё летом, когда бродил по лесу в поисках бульков. И сразу решил срубить их на дрова. Но потом закрутился с этими утками. А теперь Пронырсен заявляет, что все сосны его.
– Ку-ку, Просто-дур-сен! – окликнул его Пронырсен. Он прервался отдохнуть и вытереть пот со лба. – Всё мечтаешь?
Простодурсен не ответил. Больше всего ему хотелось поколотить Пронырсена или толкнуть его на землю.
И тут он услышал знакомый звук: кто-то долбил клювом дерево. Это был дятел. Тот самый, что по утрам долбит себе на завтрак домик Простодурсена. Звук доносился из-за огромного мшистого валуна. Простодурсен знал, что дятел тоже больше любит старые сухие деревья.
– Пошёл домой греть сердце? – бросил Пронырсен ему вслед.
Но Простодурсен не ответил. На странные вопросы странного соседа лучше отвечать пореже.
Пройдя совсем немного, он увидел дятла. И понял, что рассчитал всё верно. Дятел сидел на превосходном столетнем дубе, уже голом, без листьев и почти без веток. От каждого удара дятла дуб вздрагивал и ходил ходуном.
– Добрейшее утречко, – сказал дятел. – Прогуливаешь топорик?
– Мне, видно, придётся срубить этот дуб, – ответил Простодурсен.
– Только попробуй! – завопил дятел.
– Раз тебе можно столоваться на моём доме, то и мне можно срубить это сухое дерево, – ответил Простодурсен. И решительно начал рубить. Дятла он не сильно боялся.
С дуба посыпались куски коры. Они падали Простодурсену на голову вперемешку с каплями дождя. Но Простодурсен не отвлекался и только сильнее махал топором. Он наконец согрелся.
– Нигде в покое не оставят! – проверещал дятел и улетел.
А Простодурсен вспомнил утку. Всё-таки надо быть смелой птицей, чтобы отправиться в такую даль. Это ж где должен юг находиться, чтобы там сейчас лето было?! Во всяком случае, куда бы Простодурсен ни кинул взор, везде была осень без конца и без края. В общем, не верил он в этот юг, не верил, что тот правда существует и что мокрой холодной осенью там тепло и солнце.
Внезапно Простодурсен увидел два отличнейших булька. Они лежали рядом с большим мшистым валуном. Можно было подумать, что тот их снёс. Но ведь валуны не куры, они яйца не несут? В этом Простодурсен был практически уверен. Спроси его Утёнок, несут ли камни яйца, он бы ответил «нет».
Простодурсен сунул бульки в карман.
В башмаках у Сдобсена хлюпает вода, им не светит высохнуть никогда…
Пока Простодурсен трудился в поте лица, Октава возилась со старой одеждой. Она стояла посреди комнаты, а перед ней громоздилась куча платьиц, кофточек, шляпок, брючек, носочков и туфелек. Октава вспоминала, когда последний раз надевала юбку или жакетик и что тогда случилось, а потом швыряла их в кучу и доставала другие.
В дверь постучали.
«Небось это Сдобсен пришёл жаловаться на погоду», – подумала Октава. И не ошиблась.
– Для сушки белья не погода, а катастрофа, – сказал Сдобсен с порога. С подбородка и носа у него капало. Старые башмаки чавкали и хлюпали. Вид у Сдобсена был не очень счастливый.
– Можно зайти обсушиться? – спросил он.
Октава распахнула дверь во всю ширь, и Сдобсен вошёл. При каждом шаге что-то чмокало, чвакало и чавкало, словно в дом вползло целое болото.
– За границей… – бормотал Сдобсен. – За границей сейчас солнце, лето и мороженое.
– Это мы слышали, – кивнула Октава. – Мамаша-утка отправилась туда сегодня.
– Хорошо им, птицам: взмахнул крылом – и привет. Не то что нам, у кого ботинки не просыхают.
– Но сейчас мы хотя бы сердцем согреемся, – подбодрила его Октава. – Мы сделаем театр!
Сдобсен внимательно оглядел Октаву. Потом заметил кучу одежды на полу.
– Театр? – Сдобсен разинул рот. – Театров в загранице уйма. Они очень популярны. Но как ты собираешься залучить их сюда?
– Театр – это будешь ты, – объяснила Октава, – и Ковригсен, и Простодурсен…
– Я?!
– Да, – сказала Октава. – Приречная страна приуныла. Все кряхтят, ноют, куксятся и мечтают о жарких странах. Нам не хватает душевного тепла. И мы его добудем. Нарядимся и забудем всё грустное. Вот ты, к примеру, будешь настоящей принцессой.
Сдобсен снял башмаки и открыл дверь, чтобы вылить из них воду. Он был голодный и очень рассчитывал, что Октава угостит его пирогом с горячим кофе или какао.
– Фу, гадость, – сказал он и захлопнул дверь. – Не погода, а наказание.
– Да, – кивнула Октава. – Погода ужасная, слов нет. Но больше я об этом слышать не желаю.
– Пойду-ка я к Ковригсену, – ответил Сдобсен. – Я умираю от голода. Ты ведь не говорила, что я буду какой-то принцессой?
– Говорила, конечно. И это очень удачно, что ты собрался к Ковригсену: поможешь мне дотащить костюмы.
Когда на сердце холод и тоска, Утёнок мёрзнет весь – от клюва до мыска
Ввалившись в дом с первой охапкой дров, Простодурсен обнаружил, что Утёнок стоит на подоконнике и дрожит.
– Ты спать не лёг? – спросил Простодурсен.
– У меня мёрзнет душа и сердце стынет.
– Сердце и душа? – удивился Простодурсен. – Ты уверен? Скорее, у тебя лапки мёрзнут или хвост.
– И они тоже. Я весь замёрз – от клюва до мыска. Я совсем один на белом свете, холодный и теперь голодный. Ты должен сидеть со мной дома и ухаживать за мной, Простодурсен.
– Вот я пришёл. Теперь ты не один.
– Пудинга всё равно не осталось.
– Да, мы его доели.
Простодурсен положил поленья в печку – и восхитился этой картиной. Гора прекрасных полешек в печке. Ах, как красиво они станут гореть и как чудесно греть дом, пока ночь будет смерзаться за стенами!
– Спой мне песенку, – попросил Утёнок. – Тёплую песенку, где много пудинга и вообще.
– Но, милый мой, я не знаю таких песен. Ты что, скучаешь по маме-утке, да?
– Мне кажется, нет. Мне кажется, я скучаю по театру.
Простодурсена так и подмывало сразу же затопить печку. Дрова промокли, с них текло, и Простодурсена разбирал азарт: сумеет ли он их разжечь? Но он обещал Октаве прийти в пекарню. К тому же он и сам проголодался. Пара коврижек и стакан горячего сока кудыки пришлись бы как раз впору. А протопить он успеет, когда они вернутся.